Константин Большаков
(1895 – 1938)

          Константин Аристархович Большаков родился в Москве в семье управляющего Старо-Екатерининской больницей.
          Стихи Большаков начал писать рано, с 14-ти или 15-летнего возраста. Примерно в это же время познакомился с В. Брюсовым. Еще гимназистом выпустил свою первую книгу — сборник стихов и прозы “Мозаика” (1911), в которой явственно чувствовалось влияние Бальмонта.
          В 1913 г., окончив 7-ю московскую гимназию, Большаков поступил на юридический факультет Московского университета, и уже не позже сентября этого же года им была издана небольшая поэма “Le futur” (с иллюстрациями М. Ларионова и Н. Гончаровой), которая была конфискована. В издательстве “Мезонин поэзии” в этом же году был напечатан и стихотворный сборник поэта “Сердце в перчатке” (название книги автор заимствовал у французского поэта Ж. Лафорга). Постепенно Большаков, разрывавшийся между эгофутуризмом и кубофутуризмом, выбрал последнее и в 1913-1916 гг. он регулярно печатается в различных кубофутуристических альманахах — “Дохлая луна”, “Весеннее контрагентство муз”, “Московские мастера”, а также в изданиях “Центрифуги” (“Пета”, “Второй сборник Центрифуги”). Большаков стал заметной фигурой русского футуризма. В 1916 г. вышло сразу два сборника поэта “Поэма событий” и “Солнце на излете”. Но к этому времени Большаков уже несколько отдалился от литературной деятельности. Еще в 1915 г. он бросил университет и поступил в Николаевское кавалерийское училище. После его окончания корнет Большаков оказался в действующей армии. Во время военной службы, длившейся семь лет, поэт все же иногда печатал свои произведения в некоторых газетах и поэтических сборниках.
          Демобилизовался Большаков в 1922 г. уже из Красной армии. По словам самого Большакова, он “...расставшись с литературой поэтом, возвращался к ней прозаиком... довольно тяжким и не слишком интересным путем — через работу в газете...” До своего ареста в сентябре 1936 г. Большаков издал романы “Бегство пленных, или История страданий и гибели поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Лермонтова” (1928) и “Маршал сто пятого дня” (первая книга была издана в 1936 г., вторая пропала при аресте, а третья так и не была написана). 21 апреля 1938 г. Большаков был расстрелян. Место захоронения: Коммунарка.

 

* * *

Трубами фабрик из угольной копоти
На моих ресницах грусть чёрного бархата
Взоры из злобы медленно штопает,
В серое небо сердито харкая.

Пьянеющий пар, прорывая двери пропрелые,
Сжал бело-серые стальные бицепсы.
Ювелиры часы кропотливые делают.
Тысячеговорной фабрики говоры высыпьтесь

Мигая, сконфузилось у ворот электричество,
Усталостью с серым днем прококетничав.
Целые сутки аудиенция у её величества,
Великолепнейшей из великолепных Медичей.

<1913?>

ВЕРНИСАЖ ОСЕНИ

Осенней улицы всхлипы вы
Сердцем ловили, сырость лаская.
Фольгу окон кофейни Филиппова
Блестит брызги асфальтом Тверская.

Дымные взоры рекламы теребят.
Ах, восторга не надо, не надо...
Золотые пуговицы рвали на небе
Звёзды, брошенные вашим взглядом.

И вы скользили, единственная, по улице,
Брызгая взором в синюю мглу,
А там, где сумрак, как ваши взоры, тюлится,
За вами следила секунда на углу.

И где обрушились зданья в провалы
Минутной горечи и сердца пустого,
Вам нагло в глаза расхохоталась
Улыбка красная рекламы Шустова.

<1913>

ГОРОДСКАЯ ВЕСНА

Эсмербми, вердуми, трувйрит весна,
Лисил
йя полей элилой алийлит.
Визиз
бми визбми снует тишина,
Поцелуясь в тиш
йнные вйреллоэ трели,
Аксим
йю, оксбми зизбм изо сна,
Аксим
йю оксбми засим изомйлит.
Пенясь ласки вел
йми велбм веленб,
Лилал
бт алилувые вйлеми мели.
Эсмер
бми, вердуми трувйрит весна.
Алли
йль! Бескрылатость надкрылий пропели.
Эсмер
бми, вердуми трувйрит весна.

<1913>

ПОСВЯЩЕНИЕ

По тротуару сердца на тротуары улиц,
В тюль томленья прошедшим вам
Над сенью вечера, стихая над стихов амурницей,
Серп — золочёным словам.
Впетличив в сердце гвоздичной крови,
Синеозерит усталым взором бульвар.
Всем, кого солнце томленьем в постели ловит,
Фрукт изрубинит вазный пожар.
И, вам, о, единственная, мои стихи приготовлены —
Метрд'отель, улыбающий равнодушную люстру,
Разве может заранее ужин условленный
Сымпровизировать в улыбаться искусство,
Чтоб взоры были, скользя коленей, о, нет, не близки,
А вы, как вечер, были ласковая.
Для вас, о, единственная, духи души разбрызгал,
Когда вы роняли улыбки, перчатку с сердца стаскивая.

<Август 1913>

ОСЕНЕНОЧЬ

Ветер, небо опрокинуть тужась,
Исслюнявил мокрым поцелуем стёкла.
Плащ дождя срывая, синий ужас
Рвет слепительно фонарь поблёклый.

Телеграфных проволок все скрипки
Об луну разбили пальцы ночи.
Фонари, на лифте роковой ошибки
Поднимая урну улицы, хохочут.

Медным шагом через колокольни,
Тяжеля, пяты ступили годы,
Где, усталой дробью дань трамвай-невольник
Отбивая, вялые секунды отдал.

<1914>

ОСЕНЬ ГОДОВ

Иду сухой, как старинная алгебра,
В гостиной осени, как молочный плафон,
Блудливое солнце на палки бра,
Не электричащих, надевает сияние, треща в немой телефон.

И осыпаются мысли усталого провода,
Задумчивым звоном целуют огни,
И моих волос бесценное серебро водой,
Седой обливают хилые дни.

Хило прокашляли шаги ушедшего шума,
А я иду и иду в венке жестоких секунд.
Понимаете? Довольно видеть вечер в позе только негра-грума
Слишком чёрного, чтоб было видно, как утаптывается земной грунт.

<1914>

АВТОПОРТРЕТ

                                                          Ю. А. Эгерту

Влюблённый юноша с порочно-нежным взором,
Под смокингом легко развинченный брюнет,
С холодным блеском глаз, с изысканным пробором.
И с перекинутой пальто душой поэт.

Улыбки грешной грусть по томности озёрам
Порочными без слёз глазами глаз рассвет
Мелькнёт из глаз для глаз неуловимо-скорым
На миги вспыхнувший и обреченный свет.

Развинченный брюнет с изысканным пробором.
С порочными без слёз глазами, глаз рассвет,
Влюблённый юноша с порочно-нежным взором
И с перекинутой пальто душой поэт.

Май 1914

ОСЕНЬ

Под небом кабаков, хрустальных скрипок в кубке
Растёт и движется невидимый туман,
Берилловый ликёр в оправе рюмок хрупких,
Телесно розовый, раскрывшийся банан.

Дыханье нежное прозрачного бесшумья
В зелёный шёпот трав и визг слепой огня,
Из тени голубой вдруг загрустевшей думе,
Как робкий шепот дней, просить: “возьми меня”.

Под небо кабаков старинных башень проседь
Ударом утренних вплетается часов.
Ты спишь, а я живу, и в жилах кровь проносит
Хрустальных скрипок звон из кубка голосов.

<1914>

LE CHEMIN DE FER *

“Выпили! Выпили!”, — жалобно плачем ли
Мы, в атласных одеждах фигуры карт?
Это мы, как звёзды, счастью маячили
В слезящийся оттепелью Март,
Это мы, как крылья, трепыхались и бились
Над лестницей, где ступени шатки,
Когда победно-утренний вылез
Черный туз из-под спокойной девятки.
А когда заглянуло в сердце отчаянье
Гордыми взорами дам и королей,
Будто колыхнулся забредший случайно
Ветерок с обнажающихся черных полей,
Это мы золотыми дождями выпали
Мешать тревоги и грусть,
А на зелёное поле сыпали и сыпали
Столько радостей, выученных наизусть...
“Выпили! Выпили”, — жалобно плачем ли
Мы, в атласных одеждах фигуры карт?
Это мы, как звёзды, счастью маячили
В слезящийся оттепелью Март.

<Март 1915>

*LE CHEMIN DE FER - ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА (фр.)

И ЕЩЁ

В час, когда гаснет закат и к вечеру,
Будто с мольбой протянуты руки дерев,
Для меня расплескаться уж нечему
В этом ручье нерасслышанных слов.

Но ведь это же ты, чей взор ослепительно нужен
Чтоб мой голос над жизнью был поднят,
Чья печаль, ожерелье из слёзных жемчужин
На чужом и далёком сегодня.

И чьи губы не будут моими
Никогда, но святей всех святынь,
Ведь твоё серебристое имя
Пронизало мечты.

Не всё ли равно, кому вновь загорятся
Как свеча перед образом дни.
Светлая, под этот шёпот святотатца
Ты усни...

И во сне не встретишь ты меня,
Нежная и радостно тиха
Ты, закутанная в звон серебряного имени,
Как в ласкающие вкрадчиво меха.

<Январь 1916>

ВЕСНА

Воздух по-детски целуется.
На деревьях развешены слёзы,
Пробивают, как скорлупу яйца,
Снег шаги. А в сердце заноза...

И Вы проходите и мимо проносите
Мою любовь и воспоминаний тысячи.
Сосульки по крышам хрупкие носики
Заострили. А Вы сейчас...

О, я знаю, что на лето нафталином
Перекладывают все зимние вещи,
Чувствуя, что время становится длинным,
А тоска значительно резче.