Николай Клюев
(1884 – 1937)

          КЛЮЕВ, НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ (1884–1937), русский поэт. Родился 10 (22) октября 1884 в с. Коштуг Вышегородского уезда Олонецкой губ. в крестьянской старообрядческой семье традиционно крепкого морального закала. Учился в церковно-приходской школе, много занимался самообразованием. В 16 лет, надев на себя вериги, ушел “спасаться” в Соловки, затем подвизался в роли псалмопевца Давида в раскольничьем “корабле”. Странствия по России, участие в движении сектантов, носившем в те годы отчетливый характер социальной оппозиционности, во многом определили творчество Клюева.
          Первые стихи опубликовал в 1904 (Не сбылися радужные грезы..., Широко необъятное поле...). За революционную пропаганду в 1906 был заключен в тюрьму. В 1908 в “Нашем журнале” (№ 1) анонимно опубликовал статью В черные дни. (Из письма крестьянина), где доказывал “врожденную революционность глубин крестьянства”. В 1907–1912 переписывался с А.А.Блоком, который увидел в Клюеве персонифицированное воплощение своей мечты о единстве двух Россий, мистически-патриархальной и крестьянско-бунтарской, и помог Клюеву издать в Москве поэтические сборники Сосен перезвон (1911, 2-е изд. 1913, с предисловием В.Я.Брюсова, где мэтр отметил “первенство” Клюева среди крестьянских самородков), Братские песни (1912), Лесные были (1913). Выдержанные в стиле раскольничьих песнопений, духовных стихов и апокрифов, тяготеющих к обличениям протопопа Аввакума (что заставило некоторых критиков увидеть в Клюеве прежде всего талантливого подражателя и имитатора), они были близки также символизму блоковского образца. В 1915–1916 Клюев – глава т.н. новокрестьянских поэтов (С.А.Есенин, называвший Клюева “апостолом нежным”, С.А.Клычков, П.В.Орешин, В.А.Ширяевец (Абрамов) и др.). В 1916 выпустил посвященный событиям военных лет сборник Мирские думы, содержащий главным образом стихи, близкие народным плачам и причитаниям. В 1917–1918 поэта поддерживала литературная группа “Скифы”, в ее одноименном альманахе Клюев в эти годы опубликовал циклы Земля и железо, Избяные песни (посвящен матери, “былиннице” и “песеннице”) и др., проникнутые ностальгией по крестьянской Руси, “избяной” старине – и острым, мятежным неприятием “города” и всех форм “западной” цивилизации. Принципиальным было для Клюева сохранение “дедовской веры” – даже в контексте принимаемых поэтом революционных преобразований (сборники Песнослов, кн. 1–2, Медный кит, оба 1919; Избяные песни, 1920; Изба и поле, 1928; поэмы Мать-Суббота, 1922; Плач по Есенину, Заозерье, обе 1927). Программные строки “Не хочу Коммуны без лежанки...” определили и утопические картины будущего России в поэзии Клюева, сочетающей надежды на социальные перемены (цикл Ленин – “Есть в Ленине керженский дух, / Игуменский окрик в декретах...”, 1918; поэма Ленин, 1923, и др.) с призывами к консервации старинного уклада жизни и мировидения.
          Художественно-поэтическая система Клюева, опирающаяся на язык и формы богослужебной обрядности, древнерусскую книжность и фольклор, в послеоктябрьский период уснащалась злободневной политической лексикой, приводящей к стилевому и содержательному эклектизму (“Господи! Да будет воля Твоя лесная, фабричная, пулеметная...”), всегда отличающему причудливо-фантазийное, стилизованно-архаичное и при этом склонное к избыточному словесному изыску творчество Клюева. Органичность перехода от торжественной проповеди, пророчества или скорбного проклятия к сентиментальной слащавости, цветистая “изукрашенность” и “пестрядь” речи, то библейски-возвышенной, то диалектно-просторечной (“зажалкует”, “братовья”, “баско” и т.п.), то по-деревенски озорной; соответствующие ей перебивы ритма, метафорически-значительные образы, сочетающие христианство с язычеством, космогоническую мощь и вселенские масштабы с мистической символикой “земляной”, “кондовой”, “дремучей” Руси и сказочной “Белой Индии”; постоянный мотив социального превосходства крестьянина, – все это, получившее в свое время в официозной советской критике полупрезрительное название “клюевщины” и тщательно вытравливаемое из отечественной поэзии, стало, тем не менее, одной из существенных и самобытных ее граней, оказав влияние на творчество Есенина и других крестьянских поэтов и наиболее ярко проявив специфику “нового народничества” начала века, когда интеллигенция шла в деревню не просвещать мужика, а учиться у него “Слову жизни”, страждущая “почвы, земли, живой крови...” (Р.В.Иванов-Разумник).
          В творчестве Клюева Русь предстает ликами церковных святых и мучеников, языческих божеств-покровителей, достоверными и красочными чертами деревенской природы и быта (“Зорька в пестрядь и лыко / Рядит сучья ракит...”; “Месяц засветит лучинкой, / Скрипнет под лаптем снежок”; “Горние звезды как росы. / Кто там в небесном лугу / Точит лазурные косы, / Гнет за дугою дугу?”), в котором эстетически значимым, высоким звучанием наполняются все предметы и понятия – и “сермяга”, и “лыко”, и “лапти”, где, в развитие традиций А.В.Кольцова и И.С.Никитина, поэтизируется крестьянский труд. Величавыми, завораживающими, настраивающими на религиозный лад и в то же время реалистическими предстают в стихах Клюева картины севереной природы, “явь Обонежья” (“Прослезилася смородина, / Травный слушая псалом...”), изба олонецкого мужика (“В избе заслюдела стена, / Как риза рябой позолотой”), образ русского странника – неутомимого искателя “дали”, “неведомой земли” (стих. Белая Индия и др.), русской крестьянки (стихи, вызванные смертью матери, растворяющейся, по Клюеву, в бессмертии родного “избяного” мира). Внеисторическая Русь Клюева, как и других новокрестьянских поэтов, поначалу с надеждой открылась советской действительности (член РКП(б) с 1918, Клюев писал: “Коммунист я, красный человек, запальщик, знаменщик, пулеметные очи”; в 1919–1920 поэт выступил с рядом пафосных революционных стихов, его стихотворение Распахнитесь, орлиные крылья приобрело хрестоматийную известность), однако утопия мужицкого рая так и не смогла совместиться с нею. В апреле 1920 Клюев был исключен из партии “за религиозные взгляды”. В сб. Львиный хлеб (1922), включающем поэму Четвертый Рим, звучат как горькие мотивы покаяния, так и резкого несогласия с новой Россией, которая теперь под пером Клюева не только “смеется”, но и “плачет”. При этом оптимизм стихов Клюева питают любовь к природе и всему человечеству (в этом ключе и особое внимание Клюева к поэзии западноевропейских современников П.Верлена, Р.М.Рильке; признание в Автобиографии, 1926: “Любимые мои поэты – Роман Сладкопевец, Верлен и царь Давид”), вера в “Божью благодать” и непременное достижение гармонии человека и Вселенной – при условии отказа от “железного” вторжения в нее, к которому, как и к его глашатаям и певцам, поэт остается непримиримым до конца дней (“Маяковскому грезится гудок над Зимним...”, “По мне Пролеткульт не заплачет...” и др.).
          После публикации поэмы Деревня (1927) Клюев был подвергнут резкой критике за тоску по разрушенному сельскому “раю” и объявлен “кулацким поэтом”. Ноты “кулацкого” протеста звучали в известных по фрагментам поэмах Клюева Соловки и Погорельщики, 1927; в опубликованной в 1991 поэме Песнь о Великой Матери, проникнутой автобиографическими и провиденциальными мотивами, в стихотворном цикле О чем шумят седые кедры (1933).
          В 1932 из Ленинграда, где он жил с начала 1910-х годов, Клюев переехал в Москву. В 1934 был арестован и выслан в с. Колпашево Нарымского края Томской обл., затем переведен в Томск, где продолжал много писать, несмотря на подавленное состояние духа и болезни. В июне 1937 полупарализованный Клюев был обвинен в создании антисоветской церковно-монархической организации и расстрелян в Томске между 23 и 25 октября 1937.

Энциклопедия “Кругосвет”

 

 

ГАМАЮН – ПТИЦА ВЕЩАЯ

          2 февраля 1934 года к поэту Николаю Клюеву, жившему в крохотной квартирке в полуподвале дома № 12 по Гранатному переулку, нагрянуло ОГПУ. Оперуполномоченный Н. X. Шиваров прихватил с собой дворника дома К. И. Сычева – как сказано в ордере на арест, “все должностные лица и граждане обязаны оказывать сотруднику, на имя которого выписан ордер, полное содействие”. Подписал ордер заместитель председателя ОГПУ Яков Агранов.
          После обыска Клюева вместе с изъятыми у него рукописями отвезли во внутренний изолятор ОГПУ, на Лубянку. Там ему дали заполнить анкету.

Год и место рождения: 1884, Северный край.
Род занятий: писатель.
Профессия: писатель, поэт.
Имущественное положение: нет (вписано рукой оперуполномоченного).
Социальное положение: писатель.
Социальное происхождение: крестьянин.
Национальность и гражданство: великоросс (“русский” – поправляет оперуполномоченный).
Партийная принадлежность: беспартийный.
Образование: грамотен (“самоучка” – вписывает оперуполномоченный).
Состоял ли под судом: судился как политический при царском режиме.
Состав семьи: холост.

          Через шесть дней, 8 февраля, арестованному было предъявлено постановление.
          “Я, оперуполномоченный 4-го отделения секретно-политического отдела ОГПУ Шиваров, рассмотрев следственный материал по делу № 3444 и принимая во внимание, что гражданин Клюев достаточно изобличен в том, что активно вел антисоветскую агитацию путем распространения своих контрреволюционных литературных произведений, постановляю:
          Клюева привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58-10 УК РСФСР. Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей”. Арестованный “достаточно изобличен” еще до начала следствия. Во-первых, есть указание Ягоды, да и для кого в Москве секрет – кто такой Клюев! Сами братья-писатели заклеймили его как “отца кулацкой литературы”, изгнали из своих рядов, ни одна редакция его не печатает. Кормится он, читая стихи на чужих застольях, говорят, и милостыню на церковной паперти просит... Все так и было: и нищета, и открытая враждебность официальных кругов, и травля в печати. И предрешенность дальнейших событий. Цепочка злого навета дошла до самого верха: по свидетельству тогдашнего ответственного редактора “Известий” И. Гронского, арест санкционировал сам Сталин.
          Словом, дело Клюева было для оперуполномоченного очевидным, и он провернул его быстро – всего за месяц. 15 февраля состоялся решающий допрос.
          В протоколе содержатся важные данные, касающиеся родословной поэта: “Уроженец Новгородской губернии, Кирилловского уезда, Введенской волости, деревни Мокеево...
          В 1906 году был приговорен к шестимесячному тюремному заключению за принадлежность к “Крестьянскому союзу”, в 1924 году в г. Вытегре арестовывался, но был освобожден (без предъявления обвинения).
          Семейное положение: брат Петр Клюев, 53 года, рабочий, живет в Ленинграде; сестра Клавдия Расщеперина, 55 лет, живет в Ленинграде.
          Имущественное положение: жил всегда личным трудом. Образовательный ценз: двухклассное уездное училище.
          Служба: у белых: не служил”.
          Протокол допроса содержит отрывки из неизвестных до сих пор стихов поэта. Надо только иметь в виду, что, хотя внизу каждой страницы есть подпись Клюева: “Записано с моих слов верно и мною прочитано” – все же составил протокол, направляя его по-своему, оперуполномоченный. Вряд ли, например, Клюев мог назвать свои взгляды реакционными.
          Вопрос: Каковы ваши взгляды на советскую действительность и ваше отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти?
          Ответ: Мои взгляды на советскую действительность и мое отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти определяются моими реакционными религиозно-философскими воззрениями. Происходя из старинного старообрядческого рода, идущего по линии матери от протопопа Аввакума, я воспитан на древнерусской культуре Корсуня, Киева и Новгорода и впитал в себя любовь к древней, допетровской Руси, певцом которой я являюсь. Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окончательно разрушило мою мечту о Древней Руси. Отсюда мое враждебное отношение к политике компартии и Советской власти, направленной к социалистическому переустройству страны. Практические мероприятия, осуществляющие эту политику, я рассматриваю как насилие государства над народом, истекающим кровью и огненной болью.
          Вопрос: Какое выражение находят ваши взгляды в вашей литературной деятельности?
          Ответ: Мои взгляды нашли исчерпывающее выражение в моем творчестве. Конкретизировать этот ответ могу следующими разъяснениями. Мой взгляд, что Октябрьская революция повергла страну в пучину страданий и бедствий и сделала ее самой несчастной в мире, я выразил в стихотворении “Если демоны чумы, проказы и холеры...”, в котором я говорю:

Год восемнадцатый
на родину-невесту,
На брачный горностай,
сидонский опалы
Низринул ливень язв и
сукровиц обвалы,
Чтоб дьявол-лесоруб
повыщербил топор
О дебри из костей и
о могильный бор,
Несчитанный, никем
не проходимый...

          А дальше:

Чернигов с Курском
Бык из стали
Вас забодал в чуму и оспу,
И не сиренью — кисти
в роспуск, —
А лунным черепом в окно
Глядится ночь давным-давно.

          И там же:

Вы умерли; святые грады,
Без фимиама и лампады
До нестареющих пролетий.
Плачь, русcкая земля, на свете
Несчастней нет твоих сынов.
И адамантовый засов
У врат лечебницы небесной
Для них задвинут в срок
безвестный...

          Я считаю, что политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей. Это я выразил в своей “Песне Гамаюна”, в которой говорю, что

И в светлой Саровской пустыне
Скрипят подземные рули
!

          И дальше:

Нам вести душу обожгли,
Что больше нет родной земли,
Что зыбь Арала в мертвой тине,
Замолк Грицько на Украине,
И Север — лебедь ледяной —
Истек бездомною волной,
Оповещая корабли,
Что больше нет родной земли.

          Более отчетливо и конкретно я выразил эту мысль в стихотворении о Беломорско-Балтийском канале, в котором я говорю:

То Беломорский смерть-канал,
Его Акимушка копал,
С Ветлуги Пров да тетка Фекла.
Великороссия промокла
Под красным ливнем до костей
И слезы скрыла от людей,
От глаз чужих в глухие топи...
А дальше:
Россия! Лучше б в курной саже
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чем крови шлюз и вошьи гати
От Арарата до Поморья.

          Окончательно рушит основы и красоту той русской народной жизни, певцом которой я был, проводимая Коммунистической партией коллективизация. Я воспринимаю коллективизацию с мистическим ужасом, как бесовское наваждение. Такое восприятие выражено в стихотворении, в котором я говорю:

Скрипит иудина осина
И плещет вороном зобатым,
Доволен лакомством богатым,
О ржавый череп чистя нос,
Он трубит в темь: колхоз,
Колхоз
И подвязав воловий хвост,
На верезг мерзостной свирели
Повылез черт из адской щели, —
Он весь мозоль, парха и гной,
В багровом саване, змеей
По смрадным бедрам опоясан...

          Мой взгляд на коллективизацию, как на процесс, разрушающий русскую деревню и гибельный для русского народа, я выразил в своей поэме “Погорельщина”, в которой картины людоедства я заканчиваю следующими стихами:

Так погибал Великий Сиг,
Заставкою из древних книг,
Где Стратилатом на коне,
Душа России, вся в огне,
Летит по граду, чьи врата
Под знаком чаши и креста.

          Вопрос: Кому вы читали и кому давали на прочтение цитируемые здесь ваши произведения?
          Ответ: Поэму “Погорельщина” я читал главным образом литераторам, артистам, художникам. Обычно это бывало на квартирах моих знакомых, в кругу приглашенных ими гостей. Так, читал я “Погорельщину” у Софьи Андреевны Толстой, у писателя Сергея Клычкова, у писателя Всеволода Иванова, у писательницы Елены Тагер, группе писателей, отдыхавших в Сочи, у художника Нестерова и в некоторых других местах, которые сейчас вспомнить не могу. Остальные процитированные здесь стихи незаконченные. В процессе работы над ними я зачитывал отдельные места – в том числе и стихи о Беломорском канале – проживающему со мной в одной комнате поэту Пулину. Некоторые незаконченные мои стихи взял у меня в мое отсутствие поэт Павел Васильев. Полагаю, что “Песня Гамаюна” была в их числе”.
          Еще через пять дней, 20 февраля, обвинительное заключение было готово. Клюев обвинялся в преступлениях, предусмотренных статьей 58-10, “в составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений. В предъявленном ему обвинении сознался...”
          Полагая, что приведенные Клюевым показания, виновным его подтверждают, Шиваров постановил: “Считать следствие по делу законченным и передать его на рассмотрение Особого Совещания при Коллегии ОГПУ”. “Согласен”, – наложил резолюцию помощник начальника СПО ОГПУ Горб. “Утверждаю” – начальник СПО ОГПУ Г. Молчанов.
          На заседании Коллегии ОГПУ 5 марта Клюев шел по счету восемнадцатым.
          “Постановили: ...заключить в иcправтрудлагерь сроком на 5 лет с заменой высылкой в г. Колпашев (Западная Сибирь) на тот же срок. Дело сдать в архив”.
          Но Особому Совещанию пришлось заниматься Клюевым еще раз, когда вскоре, видимо, благодаря ходатайствам С. А. Клычкова, А. М. Горького и Н. А. Обуховой удалось добиться смягчения его участи.
          17 ноября 1934 года: “Постановили: Клюеву... разрешить отбывать оставшийся срок наказания в г. Томске”.
          Уже из ссылки Клюев пишет ближайшему другу Сергею Клычкову: “Я сгорел на своей “Погорельщине”, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу, такую юную и потому многого не знающую. Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть... Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей... Вспомни обо мне в этот час – о несчастном, бездомном старике поэте... Небо в лохмотьях, косые, налетающие с тысячеверстных болот дожди, немолчный ветер – это зовется здесь летом, затем свирепая пятидесятиградусная зима, а я голый, даже без шапки, в чужих штанах, потому что все мое выкрали в общей камере шалманы. Подумай, родной, как помочь моей музе, которой зверски выколоты провидящие очи?! Куда идти? Что делать?.. Бормочу с тобой, как со своим сердцем. Больше некому... Прощайте, простите! Ближние и дальние. Мерзлый нарымский торфяник, куда стащат безгробное тело мое, должен умирить и врагов моих, ибо живому человеческому существу большей боли и поругания нельзя ни убавить, ни прибавить. Прости! Целую тебя горячо в сердце твое...”
          Один из лучших поэтов России брошен в далекую ссылку – в нищету, бездомность, одиночество, унижение – помирать. А в это время в Москве с большой помпой проходит Первый съезд советских писателей. И мало кто из делегатов вспоминает о Клюеве, все они на этом торжестве приветствуют светлое настоящее и еще более светлое будущее, в котором многие из них скоро пойдут вслед за Клюевым той же скорбной дорогой на эшафот.
          Дальнейшая судьба Николая Клюева долгое время была окутана легендами и домыслами, и лишь недавно стали известны ее подробности.
          В Томске тяжело больного, доведенного до отчаяния поэта снова арестовали, заключили в тюрьму и расстреляли по постановлению “тройки”, как указано в документах, “22-25(?) октября 1937 года”. Где он похоронен, неизвестно.
          Реабилитирован Клюев полностью только в 1988 году.
          К следственному делу Клюева как улика, как вещественное доказательство преступления приложены стихи. Оформлены они так: “Разруха”. Цикл неопубликованных стихов. (Приложение к протоколу допроса от 15 февраля 1934 г.)”.
          Несколько слов об этих стихах.
          Поэзия Клюева трудна для восприятия: нашa беда, что родной язык нынче обеднел так же, как наша природа, и мы не только не владеем прежним богатством, но и позабыли его. Стих Клюева труден нам по причине его редкостного многозвучия, многоцветия, многомыслия, – будто вырыли из земли кованый сундук, распахнули – а там груда сокровищ, известных лишь по сказкам.
          “Аввакумом XX века”, “вестником Китеж-града” называли Клюева. Но все эти характеристики обращены в прошлое, а из найденных стихов встает поэт жгучесовременный и необходимый нам сегодня, более того, поэт, которого нам еще предстоит услышать и понять. Вопреки всем своим хулителям, клеветникам и могильщикам он оказался не позади, а впереди времени.
          Слово Николая Клюева не только плач по уходящей России, но и грозное предсказание. Рисуя, как на иконах, огненными мазками свой Апокалипсис, картины ада, проклиная от имени гибнущего крестьянства Сталина-антихриста, он в то же время будто смотрит в сегодняшний день, даже оторопь берет: тут и “зыбь Арала в мертвой тине”, и “Волга синяя мелеет”, и даже черные вести несущий “скакун из Карабаха”...
          Слово Клюева – вещее, оно хранит живые корни древнерусской мистики, тайноведения. Это не стилизация под народ (такой мы уже наслушались!), а подлинный эпос, и Клюев, может быть, последний русский мифотворец.
          Поэт, когда-то искренне воспевший Революцию и Ленина, – такого Клюева мы знали. Поэт, который проклял Революцию, когда ее знамя захватили бесы, – такого Клюева мы узнаем сегодня. Но и это не весь Клюев.
          Он слышал “звон березовой почки, когда она просыпается от зимнего сна”, “скрип подземных рулей”. Он страстно хотел найти путь в “Белую Индию”, рай на земле... Утопия это или высшая правда?
          Не будем чересчур пугаться его пророчеств: послание Николая Клюева, дошедшее до нас из темных недр Лубянки, – не только грозное предостережение, но и в не меньшей степени призыв к возрождению и укреплению духа.
          Завещанием звучит сегодня слово поэта: “Не железом, а красотой купится русская радость”.

Виталий Шенталинский

* * *

Где вы, порывы кипучие,
Чувств безграничный простор,
Речи проклятия жгучие,
Гневный насилью укор?

Где вы, невинные, чистые,
Смелые духом борцы,
Родины звёзды лучистые,
Доли народной певцы?

Родина, кровью облитая,
Ждёт вас, как светлого дня,
Тьмою кромешной покрытая,
Ждёт — не дождётся огня!

Этот огонь очистительный
Факел свободы зажжёт
Голос земли убедительный —
Всевыносящий народ.

<1905>

 

ПЕСНЬ ПОХОДА

Братья воины, дерзайте
Встречу вражеским полкам!
Пеплом кос не посыпайте,
Жёны, матери, по нам.

Наши груди — гор уступы,
Адаманты — рамена.
Под смоковничные купы
Соберутся племена.

Росы горние увлажат
Дня палящие лучи,
Братьям раны перевяжут
Среброкрылые врачи...

В светлом лагере победы,
Как рассветный ветер гор,
Сокрушившего все беды,
Воспоёт небесный хор, —

Херувимы, Серафимы...
И, как с другом дорогим,
Жизни Царь Дориносимый
Вечерять воссядет с ним. —

Винограда вкусит гроздий,
Для сыновних видим глаз...
Чем смертельней тёрн и гвозди,
Тем победы ближе час...

Дух животными крылами
Прикоснётся к мертвецам,
И завеса в пышном храме
Раздерётся пополам...

Избежав могильной клети,
Сопричастники живым,
Мы убийц своих приветим
Целованием святым:

И враги, дрожа, тоскуя,
К нам на груди припадут...
Аллилуя,аллилуя!
Камни гор возопиют.

 

* * *

                     Поэту Сергею Есенину

Оттого в глазах моих просинь,
Что я сын Великих Озер.
Точит сизую киноварь осень
На родной, беломорский простор.

На закате плещут тюлени,
Загляделся в озеро чум...
Златороги мои олени —
Табуны напевов и дум.

Потянуло душу, как гуся,
В голубой полуденный край;
Там Микола и Светлый Исусе
Уготовят пшеничный рай!

Прихожу. Вижу избы — горы,
На водах — стальные киты...
Я запел про синие боры,
Про Сосновый Звон и скиты.

Мне учёные люди сказали:
“К чему святые слова?
Укоротьте поддёвку до талии
И обузьте у ней рукава!”

Я заплакал Братскими Песнями,
Порешили: “В рифме не смел!”
Зажурчал я ручьями полесными
И Лесные Были пропел.

В поучение дали мне Игоря
Северянина пудреный том.
Сердце поняло: заживо выгорят
Те, кто смерти задет крылом.

Лихолетья часы железные
Возвестили войны пожар,
И Мирские Думы болезные
Я принёс отчизне, как дар.

Рассказал, как еловые куколи
Осеняют солдатскую мать,
И бумажные дятлы загукали:
“Не поэт он, а буквенный тать!

Русь Христа променяла на Платовых,
Рай мужицкий — ребяческий бред...”
Но с рязанских полей коловратовых
Вдруг забрезжил конопляный свет.

Ждали хама, глупца непотребного,
В спинжаке, с кулаками в арбуз, —
Даль повыслала отрока вербного
С голоском слаще девичьих бус.

Он поведал про сумерки карие,
Про стога, про отжиночный сноп;
Зашипели газеты: “Татария!
И Есенин — поэт-юдофоб!”

О, бездушное книжное мелево,
Ворон ты, я же тундровый гусь!
Осеняет Словесное дерево
Избяную, дремучую Русь
!

Певчим цветом алмазно заиндевел
Надо мной древословный навес,
И страна моя, Белая Индия,
Преисполнена тайн и чудес!

Жизнь-Праматерь заутрени росные
Служит птицам и правды сынам;
Книги-трупы, сердца папиросные —
Ненавистный Творцу фимиам!

 

* * *

Уже хоронится от слежки
Прыскучий заяц... Синь и стыть,
И нечем голые колешки
Березке в изморозь прикрыть.

Лесных прогалин скатеретка
В черничных пятнах; на реке
Горбуньей-девушкою лодка
Грустит и старится в тоске.

Осина смотрит староверкой,
Как чётки, листья обронив;
Забыв хомут, пасётся Серко
На глади сонных, сжатых нив.

В лесной избе покой часовни —
Труда и светлой скорби след...
Как Ной ковчег, готовит дровни
К весёлым заморозкам дед.

И ввечеру, под дождик сыпкий,
Знать, заплутав в пустом бору,
Зайчонок-луч, прокравшись к зыбке,
Заводит с первенцем игру
.

<1915>

 

* * *

Галка-староверка ходит в чёрной ряске,
В лапотках с оборой, в сизой подпояске.
Голубь в однорядке, воробей в сибирке,
Курица ж в салопе — клёваные дырки.
Гусь в дублёной шубе, утке ж на задворках
Щеголять далося в дедовских опорках.

В галочьи потёмки, взгромоздясь на жёрдки,
Спят, нахохлив зобы, курицы-молодки;
Лишь петух-кудесник, запахнувшись в саван,
Числит звёздный бисер, чует травный ладан.

На погосте свечкой теплятся гнилушки,
Доплетает леший лапоть на опушке,
Верезжит в осоке проклятый младенчик...
Петел ждёт, чтоб зорька нарядилась в венчик.

У зари нарядов тридевять укладок...
На ущербе ночи сон куриный сладок:
Спят монашка-галка, воробей-горошник...
Но едва забрезжит заревой кокошник —
Звездочёт крылатый трубит в рог волшебный:
"Пробудитесь, птицы, пробил час хвалебный!
И, пернатым брашно, на бугор, на плёсо,
Рассыпает солнце золотое просо!"

1014 или 1915

 

* * *

                   Владимиру Кириллову

Мы — ржаные, толоконные,
Пестрядинные, запечные,
Вы — чугунные, бетонные,
Электрические, млечные.

Мы — огонь, вода и пажити,
Озимь, солнца пеклеванные,
Вы же таин не расскажете
Про сады благоуханные.

Ваши песни — стоны молота,
В них созвучья — шлак и олово;
Жизни дерево надколото,
Не плоды на нём, а головы.

У подножья кости бранные,
Черепа с кромешным хохотом;
Где же крылья ураганные,
Поединок с мечным грохотом?

На святыни пролетарские
Гнёзда вить слетелись филины;
Орды книжные, татарские,
Шестернёю не осилены.

Кнут и кивер аракчеевский,
Как в былом, на троне буквенном
Сон кольцовский, терем меевский
Утонули в море клюквенном.

Ваша кровь водой разбавлена
Из источника бумажного,
И змея не обезглавлена
Песней витязя отважного.

Мы — ржаные, толоконные,
Знаем Слово алатырное,
Чтобы крылья громобойные
Вас умчали во всемирное.

Там изба свирельным шоломом
Множит отзвуки павлинные…
Не глухим, бездушным оловом
Мир связать в снопы овинные.

Воск с медынью яблоновою —
Адамант в словостроении,
И цвести над Русью новою
Будут гречневые гении.

1918

 

* * *

От кудрявых стружек тянет смолью,
Духовит, как улей, белый сруб.
Крепкогрудый плотник тешет колья
На слова медлителен и скуп.

Тёпел паз, захватисты кокоры,
Крутолоб тесовый шоломок.
Будут рябью писаны подзоры,
И лудянкой выпестрен конёк.

По стене, как зернь, пройдут зарубки:
Сукрест, лапки, крапица, рядки,
Чтоб избе-молодке в красной щубке
Явь и сонь мерещились — легки.

Крепкогруд строитель-тайновидец,
Перед ним щепа, как письмена:
Запоет резная пава с крылец,
Брызнет ярь с наличника окна.

И когда очёсками кудели
Над избой взлохматится дымок —
Сказ пойдет о Красном Древоделе
По лесам, на запад и восток.

 

* * *

Вернуться с оленьего извоза,
С бубенцами, с пургой в рукавицах,
К печным солодовым грозам,
К ржаным и щаным зарницам.

К черёмухе белой — жёнке,
К дитяти — свежей поляны.
Овчинные жаворонки
Поют, горласты и рьяны.

За трапезой гость пречудный —
Сермяжное солнце в крыльях...
Почил перезвон погудный
На Прохорах и Васильях.

С того ль у Маланьи груди
Брыкасты, как оленята?
В лапотном лыковом гуде
Есть мёд и мучная сата.

Вскисайте же, хлебные недра —
Микуловы отчие жилы!
Потёмки и празелень кедра
Зареют в зрачках у Вавилы.

И крыльями плещет София —
Орлица запечных ущелий,
То вещая пряха — Россия
Прядёт бубенцы и метели.

<1928>

 





Подробнее про Целки рвутся здесь www.intiminfo.com.